Вознесение Господне

Христос Вознесся. Аминь.

В день Вознесения мы стоим, задрав головы к облакам, и силимся разглядеть то, что сокрыто. Мы провожаем Христа на небо и чувствуем странную, ничем не заглушаемую тоску по полёту. Нам почему-то кажется, что настоящее наше место — не здесь, не среди пыльных дорог, офисных кресел и бетонных коробок, а где-то выше. Так высоко, что звёзды венцом ложатся на голову каждого человека.

Люди интуитивно чувствуют это с самого начала времён. Посмотрите на историю — это же летопись отчаянных попыток взлететь. Задолго до братьев Райт какой-то безвестный русский мужик во времена Сергия Радонежского смастерил пузыри, надул их горячим воздухом и сиганул с колокольни. Летит и кричит, захлёбываясь восторгом: «Лечу! Лечу!» Это не безумство, это голос души, помнящей Эдем. А гениальный и страшный Леонардо да Винчи, этот «злой гений» уходящей христианской Европы? Он ведь ночами не спал, препарировал крылья летучих мышей, чертил схемы, всё высматривал секрет полёта, чтобы человек наконец стал крылатым. Это не просто инженерный зуд. Это крик гусеницы, которая чувствует, что рождена стать бабочкой.

Мы построили самолёты. Мы проткнули стратосферу ракетами. Когда первые аэропланы оторвались от земли, люди ликовали: «Мы как ангелы! Теперь мы и до Бога доберёмся!» Но что же? Сегодня лайнеры летят в Вашингтон, Токио, Аддис-Абебу, а внутри — всё та же уставшая человеческая природа. Ей всё так же хочется есть, спать, ей всё так же страшно и неуютно. Мы покорили пространство, но счастья не прибавилось. Потому что сердце мечтает не о перелёте из точки А в точку Б. Оно мечтает о полёте ангельском. О том, чтобы быть быстродвижным, как свет.

Вот где настоящий полёт. Где-то под Купянском солдат вжимается в землю, укрываясь от миномётного огня, и шёпотом просит: «Николай, помоги». И святитель Николай, оставив небесные чертоги, в секунду оказывается там, накрывая его собой. А уже в следующий миг на Чукотке женщина не может разродиться — и он уже здесь, и на его устах молитва. А ещё через секунду тонет мальчик на далёком канадском озере, кричит в отчаянии — и святой уже держит его за руку. Вот это полёт. Это движение преображённой природы, не знающей преград, не ведающей усталости. Именно такую природу, а вовсе не ту, что мается в тесном кресле «Боинга», Господь Иисус Христос вознёс в недра Святой Троицы.

В Адаме мы — червяки, ползающие по праху. Во Христе — бабочки, рвущиеся в небеса. Там, в недрах самого Божества, сегодня бьётся живое, преображённое, но абсолютно человеческое сердце. Оно уже не страдает, не мучается голодом и жаждой, не боится смерти. Оно прошло через смерть, чтобы раз и навсегда разорвать её оковы. И нам обещан тот же путь. Смерть — это не конец, это медленное горение, переплавка. Зерно падает в землю и тлеет, перегорает, но потом из него восстаёт новый колос. Так и с каждым из нас: душа отойдёт в предназначенное ей место, тело рассеется на элементы, но в день Страшного Суда поднимется новым, цельным, преображённым.

И вот тут в извечную тоску человечества вплетается совершенно конкретный вопрос. Тот самый, что заставил древнегреческого мудреца Диогена зажечь фонарь среди белого дня. Чудак, юродивый, предтеча монашества — он ходил по рыночной площади и светил себе под ноги. «Зачем ты, дурень, с огнём?» — смеялись люди. «Ищу человека», — отвечал он. Он видел вокруг обезьян, жадно повторяющих чужие движения, хитрых лисиц, прожорливых медведей, трусливых зайцев. Но человека, настоящего человека, он найти не мог. Искал и не находил.

Диоген предчувствовал Христа. Он искал Того, Кого мы теперь знаем в лицо.

Потому что после Вознесения диогеновский поиск завершён. Не ищи настоящего человека на земле. Здесь есть только те, кто пытается списать себя с Образа. Единственный настоящий Человек сейчас восседает одесную Отца. В Нём есть всё человеческое — Он удивлялся вере сотника, плакал у гроба Лазаря, гневался на торгашей в Храме, улыбался детям, смертельно тосковал в Гефсимании. И нет в Нём ни капли бесовского: ни подлости, ни двоедушия, ни трусости, ни скрытой похоти.

Вся наша культура — это крик о поиске такого Человека. Гоголь, гениально описавший «Мёртвые души», не смог написать второй том. Ему говорили: «Вы великолепно рисуете уродов, Николай Васильевич, теперь дайте нам идеал!» И Гоголь сломался. Он сжигал рукописи и сгорал сам, потому что идеал нельзя выдумать. Он уже есть. Это Христос в Евангелии.

Советские писатели мучительно искали «настоящего человека» среди полярников и строителей БАМа. Это была интуитивная жажда, подмена, попытка нащупать истину в мире, где о Боге запретили говорить. Но настоящего не надо выискивать среди героев-комсомольцев. Он Сам говорит: «Приидите ко Мне».

Если хочешь узнать, кто ты и кем должен стать, — подними голову к облакам, куда ушёл Господь. А потом опусти глаза на Евангелие. Задай себе простой вопрос, как те протестантики со своими браслетами «What would Jesus do?» («Что бы сделал Иисус?»). Тебя обсчитали в магазине, толкнули в метро, обманули в договоре, предал друг. Не спеши отвечать злом на зло. Остановись и спроси: «А что бы сделал Он?» И ты увидишь, как внутри тебя начинает прорастать та самая, преображённая, настоящая природа.

Христос вознёсся, но мы не остались сиротами. Он с нами во все дни до скончания века. И Он вернётся — не в смиренном виде раба, а в сиянии славы, чтобы переплавить этот мир до нового неба и новой земли. Мы стоим и смотрим в небо, и в тишине наших сердец звучит последний зов Апокалипсиса, древний, как мир, и новый, как утренняя звезда:

— Ей, гряди, Господи Иисусе!